Воспоминания

От редакции

Воспоминания отца Киприана (Керна) о митрополите Антонии (Храповицком) хорошо известны и ценятся как яркое и авторитетное свидетельство его жизни и взглядов. Представленные ниже мемуары отца Григория Ломако не менее примечательны: они отличаются высоким литературным уровнем, широтой взгляда и глубиной анализа. Однако, в отличие от труда отца Киприана, эти воспоминания до сих пор оставались практически неизвестными широкому кругу читателей.

Настоящая публикация призвана это изменить. Сохранением и первой публикацией мемуаров мы обязаны трудам отца Илии Соловьёва в Москве, который подготовил текст к изданию и снабдил его подробными научными комментариями. [1] Церковно-исторический вестник, № 24–25 (2017–2018). Благодаря содействию профессора Антуана Нивьера из Страсбурга экземпляр этого издания оказался в распоряжении отца Илии для дальнейшей работы, и отец Илия любезно предоставил разрешение на его использование.

Воспоминания о. Григория подробно дополняют воспоминания об отъезде из Новроссийска, пребывании в Греции и Крыму о. Феодосия (Мельника, 1891-1957 гг), помещенные Архиеп. Никоном (Рклицким) в 4-ом томе Жизнеописания блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого (Нью-Йорк, 1958).

Ещё один экземпляр, хранящийся в Колумбийском университете, был получен Николасом Мэбином в Лондоне — сотрудником и другом проекта ROCOR Studies. Большая ему за это благодарность!

Протодиакон Андрей Псарев, 27 июня, 2026 г.

ГОСПОДИ, БЛАГОСЛОВИ!

«Fugit irreparabile tempus»! [2] «Бежит невозвратное время» (лат.) — быстро и неудержимо. И кто знает, когда закончится его бег для меня? Может быть и завтра. А так хочется записать все, что было со мной, — и думаешь: а зачем? Разве что для собственного своего успокоения, для облегчения своей души.

Тридцатый год, как я покинул родные места. Уже нет живости и свежести переживаний. Многое, должно быть, забыто или, если не забыто окончательно, уменьшилось, ослабело в своей силе непосредственного переживания. Пока я еще в силах, пока живу, постараюсь записать все, что было со мною в эти бесконечные (всего лишь 29 лет, но для человеческой жизни — это очень много) годы моих скитаний.

На днях я получил известие из Ниццы о скоропостижной кончине П. С. Мясникова (полковника Русской Армии, — последние годы псаломщика при русском соборе в Ницце). [3]Мясников Павел Сергеевич (1879, Симбирск — 1949, Ницца), русский офицер, по окончании Виленского юнкерского … Continue reading Еще вечером — он сидел, ° писал, беседовал с окружающими. Помолился Богу, лег в постель, в 4 часа утра скончался. Я принял это сообщение о его кончине, как предуведомление и напоминание. Успею ли закончить начинаемое? Господи, помоги!

Первая часть: Екатеринодар, эвакуация в Константинополь, Афины

Екатеринодар, февраль 1920-го года. Крушение деникинских армий. Непрерывный поток с севера — в Новороссийск и в Закавказье. Больше — в Новороссийск, — море, пароходы, далекая, неведомая заграница, где нет этого давящего ужаса надвигающейся власти большевиков. Архиереи, сбившиеся в архиерейском доме. Дом маленький, прежнее подворье Лебяжьего монастыря, [4]Монастырь Николо-Лебяжьей пустыни находился около станиц Брюховецкой и Переяславской в Екатеринодарской … Continue reading очевидно, получил к этому времени способность растягиваться, столько там помещалось людей. Там умерли митрополит Питирим [5]Питирим (Окнов), митрополит (1858, Рига — 1920, Екатеринодар), с 1896 г. епископ Тульский, с 1906 г. Курский, с 1914 г. … Continue reading и епископ Феодор (викарий Харьковский) [6]Феодор (Лебедев), епископ (1872—-1920), епископ Старобельский, 1-й викарий Харьковской епархии, умер от тифа в … Continue reading. Там жили архиепископ, впоследствии митрополит Евлогий [7]Евлогий (Георгиевский), митрополит (1868, Тульск. губ. — 1946, Париж), с 1903 г. епископ Холмский и Люблинский, в 1907-1912 … Continue reading, епископ Митрофан, [8]Митрофан (Абрамов), епископ (1876, Воронежск. губ. — 1944, Белград), епископ Сумский, 2-й викарий Харьковской … Continue reading епископ Гавриил, [9]Гавриил (Чепур), епископ (1874, Херсон — 1933, Панчево, Югославия), с 1910 г. викарный епископ Кишиневской епархии, с … Continue reading епископ Дамиан [10]Дамиан (Говоров), епископ (1855, Донск. обл. — 1936, Асеновград, Болгария), из вдовствующих протоиереев, викарий … Continue reading. Там же проживал митрополит Антоний [11]Антоний (Храповицкий), митрополит (1863, Новгородск. губ. — 1936, Сремски-Карловцы), один из виднейших иерархов … Continue reading, управлявший тогда Кубанской епархией. Да, управлявший. Все рухнулось, катилось к морю, а митрополит Антоний принимал беженских батюшек (несчастнейшие из несчастных), утешая их, как это он умел делать; выслушивал станичных атаманов и церковных старост, давал какие-то распоряжения каким-то военным, всегда толпившимся у него в приемной; выслушивал доклады по делам Высшего Церковного Управления [12]Имеется в виду Временное Высшее Церковное Управление на Юго-Востоке России (ВВЦУ ЮВР), которое было … Continue reading и Епархиального Совета. [13] Отец Григорий Ломако состоял членом епархиального совета Екатеринодарской епархии с июня 1918 г. А для всех было уже совершенно ясно, что Екатеринодар эпохи Деникина доживает свои последние дни. Тем не менее пришлось и мне, как младшему в Высшем Церковном Управлении, поехать и на ревизию Черноморской епархии, и за получением воска, закупленного во время войны центральным при Святейшем Синоде Комитетом Епархиальных свечных заводов для нужд Русской Церкви.

Ревизия свелась к разбору ссор и неудовольствий между епископом Черноморским Сергием (Петровым) [14]Сергий (Петров), архиепископ (1864—1935), бывший миссионер в Киргизской Духовной Миссии, в 1903 г. был возведен в … Continue reading и настоятелем Новороссийского собора протоиереем Владимиром Львовым (раньше Гофман, крестник В. К. Саблера) [15]Львов Владимир Александрович, протоиерей (1861 —?), родился в чешской семье, принял православие в России, при … Continue reading. На стороне епископа Сергия был протоиерей Петр Беловидов, [16]Беловидов Петр Иоаннович, протопресвитер (1869, Кубанск. обл. —1940, Белград), окончил духовную семинарию, служил … Continue reading бывший настоятелем Сухумского кафедрального собора и теперь переехавший вместе со своим владыкой в Новороссийск. Никаких результатов наша «ревизия» не дала, да и не могла дать. Через неделю после «ревизии» епископ Сергий и протоиерей Петр Беловидов уехали («эвакуировались») в Сербию, протоиерей Владимир Львов остался на своем месте в Новороссийске.

Через несколько дней после этой поездки пришлось ехать опять — выручать прибывший из Англии воск. Воск этот был закуплен во время войны председателем упомянутого уже Центрального при Святейшем Синоде Свечного Комитета протоиереем Гавриилом Леончуковым (умер в Париже, епископ Херсонесский Иоанн, настоятель Сергиевского подворья). [17]Леончуков Гавриил Иаковлевич, протоиерей (впоследствии епископ Иоанн) (1866-1947), по окончании Херсонской … Continue reading Так как протоиерей Гавриил Леончуков был из Одессы и так как Одесским архиереем после Московского Собора был митрополит Платон, то этот ценный груз (30.000 пудов воска; 13.000 пуд. ладана и «вещи митрополита Платона») был направлен из Ливерпуля в адрес «Святейшего Синода в Одессе». Одесса к тому времени была занята большевиками. В Севастополе, куда этот пароход (американский) зашел, ни о каком Святейшем Синоде ничего не знали, но сказали, что что-то такое имеется в Екатеринодаре. Пароход прибыл в Новороссийск. О нем сообщил граф В. В. Мусин-Пушкин, [18]Мусин-Пушкин Владимир Владимирович (1870, Москва — 1923, Панчево, КСХС), граф, политический и общественный … Continue reading проживавший в то время в Новороссийске. На розыски этого парохода и был отправлен я. Было это в конце февраля 1920 года. Екатеринодара я больше не видел.

Новороссийск был наполнен. Я проживал у диакона Новороссийского собора Евлампиева, бывая иногда у Терлецких, моих знакомых еще по Петербургу. В ночь с 12-го на 13-е марта (по старому стилю) я и заночевал у них. Накануне я был у митрополита Антония, приехавшего из Екатеринодара. Там я встретил Т. А. Аметистова, [19]Аметистов Тихон Александрович (1884, С.-Петербург — 1941, Париж), церковно-общественный деятель, выпускник … Continue reading моего товарища по Духовной Академии.

Март 1920 года, Новороссийск. Боже, как это все далеко! Помню — ясный солнечный день 13-го марта. Масса народа на Серебряковской. Громадная бухта полна кораблей. За молом — серые громады английского «Айрон Дюк» и французского «Вальдек Руссо». Рядом с ними, немного к северу, итальянский крейсер. Тут же греческий миноносец «Иеракс». Утром этого дня я был у митрополита Антония, уже готовившегося к отъезду на греческом пароходе «Элевзис». Старца митрополита, не хотевшего покидать Россию, уговорили: «На Святой Софии в Константинополе будете водружать крест…». Торжество водружения креста на Святой Софии побудило владыку согласиться на отъезд. У митрополита я встретил Т. А. Аметистова, энергичного, жизнерадостного. К вечеру митрополит должен был погрузится на пароход, идущий не в Крым, а в Константинополь — Афины, но мы продолжали заниматься делами Высшего Церковного Управления, членом которого я состоял. Помню, я подписал два указа: о награждении палицею моего сослуживца по Екатеринодару протоиерея Николая Карташова [20]Карташов Николай Тимофеевич, протоиерей (1878, Ставропольск. губ. — после 1931 г.), настоятель Преображенской … Continue reading и о назначении преосвященного епископа Аксайского Гермогена [21]Гермоген (Максимов), архиепископ (1861, Донск. обл. — 1945, Загреб), из вдовствующих протоиереев, с 1910 г. епископ … Continue reading в Екатеринослав. Протоиерей Николай Карташов остался в Екатеринодаре, епископ Гермоген мною — я был председателем комитета по эвакуации духовенства — был устроен вместе со своим сыном [22]Максимов Сергей Григорьевич (1900, Донск. область — 1970, Вашингтон), с 1920 г. в эмиграции, в 1930-е гг. состоял … Continue reading на пароход, отходящий в Салоники, откуда пассажиры парохода должны были отправиться в Сербию, тогда Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев. А мы в Новороссийске подписывали указы! Было странное состояние какого-то не ощущения времени.

Завтракал в этот день у Терлецких, моих еще петербургских знакомых. [23]Терлецкий Михаил Николаевич, государственный чиновник (1868 — 1941, Москва), сын священника Полтавской епархии, … Continue reading О завтрашнем дне не думалось. И вдруг — телефонный звонок от митрополита Антония, что объявлена эвакуация, что он погружается сейчас на греческий пароход «Элевзис», и он спрашивает меня, что я думаю делать. Я ответил ему, что я предполагаю остаться в Новороссийске, в надежде вернуться к семье в Екатеринодар. Семья Терлецких, откуда я говорил по телефону, также решила не эвакуироваться. Спокойствие было нарушено. Я вышел на улицу и поразился ее пустотой. Посмотрел в сторону бухты, — и она, недавно наполненная судами, была совершенно пуста. Только у цементных заводов еще стояло два парохода, да у каботажного мола стройный красавец «Элевзис», на котором уже находился митрополит Антоний. «Айрон Дюк», «Вальдек Руссо» и итальянец «наблюдали».

Я отправился к людям, у которых я проживал, а там услышал настойчивое предложение уйти от них: «Это будет лучше и для вас, и для нас». Делать было нечего. Я взял свой чемодан и вышел на улицу. На улице становилось жутко. Власти уже не было. В одном месте добровольцы пытались повесить какого-то восточного человека, но веревка все обрывалась. В другом — кучка оборванцев наседала на офицера, прижавшегося к стене с револьвером в протянутой руке. За углом генерал Туркул [24]Туркул Антон Васильевич, генерал (1892, Тирасполь — 1957, Мюнхен), участник 1-й мировой войны и Гражданской войны, … Continue reading вербовал местную молодежь для пополнения своих батальонов. Я со своим чемоданом проходил мимо всех этих сцен, направляясь к бухте, в надежде попасть все-таки на какой-либо пароход, хотя оснований для этой надежды не было никаких, Вечерело. На вокзале уже разрывались снаряды — красных? зеленых? Я пришел на берег бухты. В громадной, теперь совершенно пустой бухте стоял возле каботажного мола один только белый красавец «Элевзис», а за молом — его канонир, греческий миноносец «Иеракс». От мола до парохода было сажень 150 — и близко, и недостижимо. […]

В этот момент я заметил, что трое ребятишек, мальчики лет 10–12, плавают в каком-то корыте, ящике — лодкой это сооружение никак нельзя было назвать — вдоль каботажного мола, до конца мола и обратно. Хватаясь руками за мол и этим сообщая движение своему фрегату. […] «Ребята, не свезете ли вы меня на этот вот пароход, видите, с желтой трубой?» — «Ладно, 30 000». — «Хорошо, я вам заплачу…». — «Да, и ты давай деньги вперед», — говорят мне корабельщики. Я дал 30 000 рублей донскими ассигнациями, бросил свой чемодан в это корыто и прыгнул сам. […] Вскоре наш корабль ткнулся о спущенный до самой воды трап. Я выскочил на площадку трапа, забравши с собой чемодан. Я стал медленно подниматься на палубу, как вдруг слышу сверху яростные крики с отчаянными греко-русскими ругательствами по моему адресу: это вахтенный не впускал меня на пароход. «Оксо! Апедо!», [25] «Долой! Убирайся!» (греч.). — кричал он, покрывая эти слабовыразительные греческие междометия сочными русскими восклицаниями, которые в его греческом произношении делались еще более выразительными. Мне некуда было убираться. Мои корабельщики были уже у берега, и я продолжал медленно подыматься наверх. На отчаянные вопли вахтенного на палубе появился сам капитан. Узнавши, в чем дело, и увидя меня уже поднявшегося на палубу, он любезно поздоровался со мною и указал мне сам каюту митрополита Антония.

— «А, отец Григорий! Ну, вот и хорошо! Вместе и отправимся в Константинополь», — так и встречал меня благостнейший владыка. «С нами здесь и Леонид Александрович Сенько-Поповский, [26]Сенько-Поповский Леонид Александрович (1885—1931), русский общественный деятель из дворянского сословия, с 1907 г. … Continue reading вот все вместе и будем во время пути». С владыкой находился его верный келейник Федя. [27]Феодосий (Мельник Федор Ефимович, Федя) (1891, Подольск. губ. — 1957, Дечанский монастырь, Югославия), архимандрит, … Continue reading […] Солнце было на закате. Греческий консул Маринакис, [28] Маринакис, греческий консул в Новороссийске. бывший также на пароходе «Элевзис», съездил еще раз зачем-то на берег, вернулся, — и мы стали готовиться к отплытию. Подняли якоря, «Элевзис» обогнул мол и, проходя мимо «наблюдателей», взял курс на северо-запад, — мы шли на Ялту. [29] Отъезд из Новороссийска митрополита Антония и его спутников произошел 13 марта 1920 г. Все мы стояли на палубе. Рядом со мной Л. А. Сенько-Поповский, и я увидел на его прекрасных глазах слезы. «Что с вами, Леонид Александрович? Отчего вы плачете?!», — спросил я. «Как отчего, — ответил он, — ведь мы покидаем родину, и вероятно, навсегда». Смысл этих слов тогда до моего сознания не доходил. Солнце скрылось, на небе засверкали звезды. Мимо нас промчался сияющий огнями «Иеракс», греческий миноносец, сопровождавший нас до Ялты. Мы собрались в каюте владыки и пили чай, потом разошлись по своим каютам. Я не испытывал никакой ни тоски, ни грусти. Мне казалось, что мы совершаем приятное путешествие и что скоро, ну, через неделю, две, я буду опять дома, среди своих, и никогда их не покину… Как я ошибался в своих чувствах и переживаниях!

На другой день, ранним утром, мы были в Ялте. Глаза не мог оторвать от этой действительно «ненаглядной красоты». Сойдя на берег, я побродил немного по улицам этого прелестного города. Помню название одной виллы «Джалита», врезавшееся мне в память по некоторым прежним переживаниям. Вернувшись на пароход, я увидел, что число пассажиров увеличилось, — приняли еще человек 20, между ними были генерал Бобриков, [30]Бобриков Георгий Иванович, генерал от инфантерии (1840-1924), участник русско-турецкой войны 1877-1878 гг., состоял … Continue reading брат бывшего Финляндского генерал-губернатора, с сыном, гусарским офицером, и его женой. Воинство тоже «эвакуировалось». К вечеру мы отправились дальше, взявши курс на Босфор. Мы шли в Константинополь. Стояли прекрасные, ясные, солнечные весенние дни. Синее, совершенно тихое и спокойное море, ясная безоблачная лазурь неба. Пассажиров 1-го класса немного, на палубе было свободно. Наше путешествие могло быть радостно-утешительным, но мы покидали родную землю, ехали в неизвестность, и у нас — у меня и у митрополита Антония — не было ни копейки денег. У меня еще было тысяч 25 донских ассигнаций, у владыки митрополита не было ни копейки. У нас были каюты 1-го класса (плохенькие и неудобные, как это почти всегда на греческих пароходах), но питаться мы должны были самостоятельно: или ходить в кают-компанию и кормиться у буфетчика за установленную плату, или своими средствами и своими съестными припасами. Первое было для нас невозможно, цены в буфете исчислялись французскими золотыми франками, что для нас было совершенно недоступно. Оставался второй способ, для нас также малоутешительный: никаких съестных припасов у нас не было, если не считать небольшой мешочек хлебных сухариков у владыки митрополита, фунтика сахару и маленького пакета чая. В Константинополе мы предполагали сойти на берег, а переход до Царьграда несколько более суток, и мы поэтому особенно не беспокоились — наших «запасов» хватит! И мы спокойно собирались в каюте владыки, пили чай и пожирали сухарики. Когда мы вошли в Босфор и проходили по нему к башне Леандра, [31]Построенная в ХП веке на небольшом островке у входа в пролив константинопольской гавани, Леандрова башня … Continue reading за утренним чаем, мы вытряхнули из мешочка последние крошки сухарей и съели последний кусок сахара. Это нас нисколько не беспокоило — часа через три мы сойдем на берег и как-либо устроимся где-либо на подворьях афонских монастырей. [32]С 1870-1880-х гг. три главные афонские русские обители — монастырь святого Пантелеимона, Свято-Андреевский скит … Continue reading Увы! Наши предположения оказались неосуществимыми, из опасения наличия на пароходе сыпного тифа (что, как оказалось впоследствии, было совершенно правильным — в трюме парохода находилось несколько сот греков, работавших на табачных плантациях на Кубани, и среди них были тифозно-больные) нас на берег не спустили. Два дня мы простояли на рейде у башни Леандра, а потом нас отправили в Маду — маленький городок на северо-восточном берегу Мраморного моря, недалеко от Кады-Киой, [33]Кадыкиой — бывший византийский город Халкидон, теперь дачное предместье Стамбула, на азиатском берегу при … Continue reading для дезинфекции или на карантин. Там мы простояли пять дней, и, когда окончательно выяснилось, что нас никого на берег не спустят, капитан снялся рано утром на шестой день с якоря, и мы отправились прямым рейсом в Афины.

Когда мы стояли у башни Леандра, владыке митрополиту удалось переслать записку отцу Софронию, [34]Софроний (Баринов), русский афонский монах (1853, Казанск. губ. — 22.7.1934, Афон), из купеческого сословия, в 1873 г. … Continue reading заведующему подворьем Андреевского русского монастыря святого Андрея Первозванного на Афоне, через лодочников греков и турок, которые, как только мы бросили якорь, окружили наш «Элевзис» со всех сторон, предлагая «экмек» (хлеб), «инжир» (сухие фиги), разные консервы и маслины. Они и исполняли поручения — доставить письмо по адресу в Константинополе или опустить его в почтовый ящик. Наши донские ассигнации ими охотно принимались: «русские». Я купил несколько коробочек сардинок (250 рублей за коробку) и хлеба. Наш спутник, избалованный юноша Боря Запольский, [35]Запольский Борис Михайлович, бывший студент, участник Гражданской войны в Вооруженных Силах на Юге России, … Continue reading накупил себе фиг и рахат-лукума, которые и съел сейчас же в одиночку, сообразно со своим характером.

Благостный старец, милый и добрый отец Софроний, получивши записку митрополита Антония, сейчас же приехал к нам на пароход и привез монашеских гостинцев: чаю, сахару, апельсинов. Он же сообщил о прибытии из Новороссийска митрополита Антония архиепископу Анастасию (бывшему Кишиневскому и Хотинскому), [36]Анастасий (Грибановский), митрополит (1870, Тамбовск. губ. — 1965, Нью-Йорк), в 1901 г. ректор Московской духовной … Continue reading который эвакуировался раньше нас из Одессы и проживал в Константинополе в здании российского посольства. На второй день нашего прибытия к нам приехал сопровождаемый протоиереем Георгием Спасским [37]Спасский Георгий Александрович, митрофорный протоиерей (1877—1934), по окончании Московской духовной академии … Continue reading архиепископ Анастасий. Владыка Анастасий и отец Софроний обещали еще навестить нас, но, как я уже сказал, нас отвели для дезинфекции в Наду, а это для поездки на Калке было уже далеко, — и мы на этот раз более уже не видели ни архиепископа Анастасия, ни отца Софрония.

Из Мады вышли ранним утром в ясный солнечный день, держа курс на Дарданеллы. Прошли мимо Принцевых островов, пересекли Пропонтиду, держась ближе к острову Мармара, чтобы не проходить тем местом, где, по преданию, лежит на дне в затонувшем генуэзском корабле «Агиан Мандлиан» (Святой Убрус), подлинный Нерукотворенный Образ Божественного Лика Христа Спасителя. Ни один греческий капитан не проводит своего корабля над затонувшей святыней.

Было тихо и спокойно, когда мы вошли в Дарданеллы. Ослепительно ярко сияло солнце, наш «Элевзис» медленно шел проливом. Пустынные берега, голые холмы по обеим сторонам. Мы с утра ничего не вкушали, так как у нас ничего не было. Но наверное, думали мы, здесь в Дарданеллах наш пароход где-либо остановится, и мы там купим хлеба, сахару, сардинки. Мы теперь знаем цены, а денег у нас — около 30.000 рублей. Наконец мы и остановились — в самом узком месте пролива, Чанэк-Кале, где уже прочно обосновались всесветлые жандармы и полицейские, «просвещенные мореплаватели», задерживая, проверяя, держа под наблюдением всё проходящие суда. Задержали и нас. На палубе появились английские офицеры, а пароход окружили греческие и турецкие лодочники, предлагая свои заманчивые для нас товары. Мы только этого и ожидали. Подойдя к борту, я скомандовал ближайшему черномазому Яни: «дио псоми, пепенде сардиниа, ока цаккарон» (два хлеба, пять коробок сардин, ока — кило — сахару). Он сейчас же нагрузил свою корзиночку требуемым, забросил конец веревки на палубу, — и я тащу к себе наше пропитание. Ему я отправил две тысячерублевые ассигнации. К моему величайшему и горчайшему изумлению, мои донские тысячерублевки не понравились черномазому продавцу. Он энергично запротестовал, потребовал обратно отпущенное им, возвращая тысячи мне обратно. Наши деньги здесь уже не имели хождения, — и мы остались без пропитания, — и до Пирея и Афин что-то около двух суток.

«Элевзис» вышел в Эгейское море. Архипелаг. Красота. Синее-синее море, ясная лазурь неба, яркое солнце. Спустя несколько часов мы все почувствовали голод. Накануне мы только пили чай в каюте митрополита, «вприкуску» и без хлеба, а свежий морской воздух так возбуждал аппетит. У нас уже не было ничего — ни сахару, ни чаю, ни хлеба. Из всех «съедобных» вещей у нас была только засохшая горбушка лимона — и мало, и не питательно, и вообще несъедобно. На общем совете было решено командировать Федю за кипятком, у него небольшой кофейник — на четыре маленьких чашки. Федя раздобыл где-то кипятку, мы все собрались в каюте владыки. Чашки были расставлены, мы прочитали молитву «Владыко, благослови», святитель благословил «питие» точию, — и мы уселись за стол. Каждому была налита чашка простывшего уже «кипяточку». Владыка положил себе в чашку горбушку лимона, подавил ее немножко ложечкой, бережно вынул и передал мне. Я сделал то же самое и передал дальше. Последний из нас вынул лимон и бережно положил на чистое полотенце — «на следующий раз». Не спеша и в добром настроении мы пили теплую водичку. Возблагодарили Христа Спасителя за насыщение, ибо действительно почувствовали облегчение вроде какого-то насыщения. Так было и вечером, и на другой, и на третий день. Только милый Федя с каждым разом все с большей неохотой отправлялся куда-то за кипятком. Видимо, без денег ему не давали кипятку, и ему приходилось упрашивать буфетчика дать немного горячей воды — «зесто неро» — для митрополита. Боря Запольский пил с нами «кипяточек», а потом отправлялся в буфет и заказывал себе обед. В Пирее владыке Антонию пришлось как-то улаживать с буфетчиком эти «выходки» милого Бори.

Наконец, днем 26 марта в Великий Четверток наш «Элевзис» стал на якорь у острова, имя которого он носил. Окончилось наше плавание в безбурные и тихие весенние дни по одному из красивейших морей мира. Вспомнилось, как мы проходили мимо Святой Горы Афона, оставшегося вправо от нас, еле выделяясь на горизонте. Влево остался о. Патмос, место заточения апостола Иоанна Богослова, и маленькие острова Псария — Рыбные. А теперь мы стоим у о. Элевзис — места древних элевзинских мистерий.

Шедший с нами на том же пароходе греческий консул в Новороссийске Маринакис, сейчас после того, как был спущен якорь, отправился на катере вместе с митрополитом Антонием в Пирей. Мы и все остальные пассажиры остались на пароходе. Подходя к берегу, капитан выкинул желтый флаг — знак наличия на корабле заразных болезней, и нам грозил карантин. Действительно, проходя Архипелагом, мне пришлось нескольких умерших от тифа отпеть на нижней палубе, и их тела были спущены в море. Все мы поэтому с нетерпением ожидали возвращения консула. К вечеру он вернулся и объявил, что пассажиры первого и второго класса могут сойти с парохода и после дезинфекции носильного платья и белья отправиться на материк, в Пирей и Афины.

Солнце уже склонялось к западу. Как всегда в этот час, подул довольно сильный и довольно холодный ветер. Мы сошли со своими вещами на прибрежную гальку и по приказанию санитарного офицера пошли по берегу куда-то вправо от нашего парохода. Когда мы отошли довольно далеко и за поворотом берега парохода уже не было видно, нам предложили раздеться. Открытый берег, какие-то чахлые кусты, пронзительный ветер с моря — солнце уже зашло. Темно. Нас было, мужчин и женщин, человек тридцать. «Раздевайтесь!», — повторилось предложение-приказ. В недоумении мы начали снимать верхнюю одежду. — «Все, все! и белье!» Мы все — и мужчины, и женщины — стояли в одной толпе, перемешиваясь друг с другом. «Раздевайтесь», — слышим настойчивый приказ в третий уже раз. Пришлось сбросить все, и это все сейчас же куда-то исчезло. Женщины сбились в небольшую кучку, нас мужчин было гораздо больше. — «Идите!» Мы пошли. Босые по камням и каким-то кочкам, голые, ежась и вздрагивая от холодного ветра. Шагов через 50 появилась некая низкая преграда, которая разделила дам от мужчин. Зажегся электрический большой фонарь, впереди показался громадный барак с открытыми воротами. Слышен был плеск воды. А, значит, нас ведут под душ, омываться — сообразили мы. Действительно, в открытые двери барака уже виднелись голые человеческие фигуры под струями воды. Дамы, отделенные от нас низкой загородкой, вошли в свои двери, направо от нас, мы вошли в мужское отделение. Подвигаясь гуськом, друг за другом (в громадном бараке этот душ был только один), мы все время слышали впереди себя взвизгивания и крики входивших под водяные струи. Кто-то четвертый впереди меня догадался протянуть руку под льющуюся воду. — «Да она холодная!», — сказал он и спокойно обошел душ, направляясь к выходной двери. Мы все последовали его примеру. Не было никакого желания, продрогнувши на ветру, окатываться еще холодной водой. В следующей за душем громадной комнате, хорошо натопленной и светлой, мы нашли на полу кучу белья, одежи и обуви — наших одеяний, взятых у нас на берегу для дезинфекции. Все было измято, перемешано, так что каждому найти свое было нелегко. Свои рясу с подрясником и высокие с голенищами сапоги я нашел быстро, немного задержался с бельем. Но вот, мы все оделись, вышли в громадную светлую залу, где был приготовленный для нас ужин. «О. протоиерей, — шепчет мне не отстающий от меня Федя, — смотрите — хлеб, сардинки, маслины… Мы уже больше четырех дней вообще ничего не ели».

Среди всех, находящихся в этом зале, я один был в рясе. Меня усадили в центре стола, по обе стороны от меня сидели пожилые гречанки, в изумлении шептавшие: «Дипнос мистикос — Тайная Вечеря, и Спаситель с нами…» Я прочел «Отче наш» по-гречески, благословил яствия и питие, и мы приступили к еде. Федя мой, бородатый и косматый, сидел неподалеку от меня. Не знаю почему, но хлеб и сардины со всех концов громадного стола стали направляться к нам, а мы, не замечая пока этого, в воодушевлении насыщения поглощали все появлявшееся перед нами. Когда мы утолили немного свой голод, заметили, что только мы вдвоем поглощаем все, появляющееся перед нами, остальные же в каком-то умилении взирают на насыщение двух бородатых и волосатых человеков. Заметивши это, мы страшно смутились и перестали есть, но милые мои соседки так радушно начали нас опять угощать и упрашивать, что мы, правда не особенно отказываясь перед этим, снова принялись за еду. Наконец мы насытились. Выпили по стаканчику вина, «рицинато», по чашечке черного кофе, и трапеза наша и закончилась. Я прочитал молитву, преподал благословение, и мы стали расходиться по приготовленным для нашего ночлега комнатам, по двое в каждой комнате. Моим соночлежником был молодой симпатичный грек Георгиос из Екатеринодара. На ночном столике у каждой кровати стояло по графину вина — «рицинато». «Поли ореа краси», — отзываются об этом вине греки, — очень хорошее, прекрасное вино. Белое вино с запахом сургуча, жженного пера, кирбойки, канифоли. Я его попробовал за ужином и отставил стаканчик. — Вы не будете пить своего вина? — спрашивает меня мой соночлежник, — Нет, оно мне не нравится, — говорю я, — какой-то неприятный запах и странный вкусу него. — О, что вы! Это прекрасное вино. Вкус и запах у него потому, что в него кладут особую смолу, и оно после этого никогда уже не портится. «Что портить испорченное», — подумал я, и охотно уступил свой графинчик любителю этого «поли ореа краси рицинато».

На другой день нас подняли довольно рано, предложили по чашечке ароматного крепчайшего кофе, и санитарный врач стал собирать причитающуюся за дезинфекцию, ужин и ночлег плату. Наши «донские» тысячерублевки не имели здесь хождения, и мы уплатить за себя не могли. «Отец протоиерей, там требуют деньги за продовольствие и ночлег», — взволнованно шепчет мне милый волосатый Федя. Что мог я ему сказать? Денег у нас никаких не было. Санитарный врач, собиравший деньги, заметил наше перешептывание, с любезною улыбкой подошел к нам и успокоил, говоря, что мы их гости, что с нас никакой платы не требуется и что, в крайнем случае, за нас заплатят «вот эти, которые разбогатели у вас в России». Когда я перевел эти слова Феде, он успокоился, а врач сказал нам: «Собирайте свои вещи и можете грузиться на катер, который доставит вас в Пирей». Пожелавши нам доброго пути, он пошел по своим делам, а мы — я со своим саквояжем и Федя с громадным чемоданом митрополита и каким-то безобразным его личным мешком — отправились на пристань, где стоял уже под парами небольшой катер, который и должен был доставить нас в Пирей. Все мы свободно уместились со всеми своими чемоданами и узлами на верхней палубе. Было раннее утро, солнце только что встало, море было совершенно спокойное. До Пирея было недалеко, километров 15, и я расположился на носу, воображая себя Магелланом, входящим в неизмеримые просторы неведомого дотоле Тихого Океана. «Просторы», расстилавшиеся перед нами, были очень измеримы, и минут через 45 мы уже входили в пирейскую бухту. Катер наш, замедляя ход до самого тихого, скользил уже у самой пристани, и матросы, на носу и на корме, уже забрасывали канат на пристань, чтобы закрепить наше суденышко у берега. В это время я услышал за своей спиной отчаянные греческие возгласы, перемешанные с «русской словесностью». Оглянувшись через плечо, я понял, в чем дело. Матрос собирал деньги, плату за переход с острова в Пирей. Сумма, собранная им, и количество перевезенных не соответствовали друг другу. Для меня было ясно почему: ни я, ни Федя не платили по полному отсутствию у нас денег. Ко мне матрос, из-за моей рясы, не подходил, а к Феде если и подошел в надежде получить драхму за перевоз, то, конечно, ничего получить от него не мог. Отсюда и шум, и крики, и «выражения».

Я не стал дожидаться, как закончит свои восклицания возбужденный Костаки, и, перешагнув борт катера, пошел по устроенным из передвижных решеток проходу к видневшимся впереди дверям. Греческие чиновники встретили меня приветливо: — Добро пожаловать. Откуда вы? — Из Екатернодара. — Куда думаете отправиться? — В Афины. — Кого вы знаете в Афинах? Есть ли там у вас знакомые? —. Тут я ответил, что в Афинах я никого не знаю и знакомых там у меня нет. Чиновник при этих словах горестно вздохнул, физиономия его сделалась печальной, и он сказал: «В таком случае я не могу вас пропустить. Но, может быть, вы все-таки знаете кого-либо в Афинах?» Меня осенило: «Митрополита Мелетия». [38]Имеется в виду греческий архиерей Мелетий (Метаксакис), состоявший в то время на Афинской кафедре. На самом … Continue reading Чиновник просиял при этом имени, заулыбался и, приподнявшись, указывая рукой на противоположную дверь, говорит: «Ну конечно! Пожалуйте, пожалуйте!»

Я вышел на большую площадь. Ослепительно сияло солнце. Посередине площади стояла башня с часами и росла высокая финиковая пальма. Я никогда еще не видел пальм, растущих на площадях, да еще таких больших. Комнатные пальмы — это что-то вроде цветов, а тут такое громадное дерево. Подошел, потрогал затвердевшие основания обрезанных листьев, составлявшие ее кору. Поднял голову вверх — высокая. Посмотрел потом на башню с часами. Что-то возле 9. Циферблат часов выходил на четыре стороны, везде показано одинаково. Но что же делать дальше? Вот прошли мы елевзинские мистерии сейчас, я стою на площади Пирея и гляжу на башенные часы, но что дальше?

— Отец протоиерей, вы меня там оставили на пароходе, греки ко мне пристают, требуют драхмы, а у меня, вы знаете, ничего нет… — Это милый Федя вышел из таможенного чистилища и жалуется мне на свои невзгоды. — А куда мы теперь пойдем? — спрашивает он.

— А вот за теми батюшками, которые переходили в это время площадь, — сказал я, думая действительно обратиться к ним за содействием и помощью. В это время мимо нас быстро проходит мой соночлежник по комнате, которому я уступил свой графинчик вина — «поли ореа краси рицинато»..

— А почему вы, батюшка, не идете на вокзал? — спросил он меня. — Мы все идем туда.

Действительно, все наши спутники и соучастники в «элевзинских мистериях» небольшой толпой переходили площадь. В самом деле, подумал я, не все ли равно, стоять здесь на площади и ожидать неведомо чего или быть на вокзале, где приходят и отходят поезда, где много людей и всякой суеты. «Пойдем», — сказал я Феде, и мы отправились за нашим Вергилием, выводящим нас из чистилища. Пришли на вокзал, находившийся неподалеку от площади. Все кинулись к кассам покупать билеты. Наш чичероне тоже. Купивши себе билет, он, отходя уже от кассы, спрашивает меня: «А вы, батюшка, почему не покупаете билета?» — «Так, что-то не хочется», — говорю я.

Наш Вергилий был очень сообразителен. «А-а!», — сказал он, вернулся к кассе, купил два билета 1-го класса и вручил их мне.

Электрический поезд уже отходил. Мы едва успели войти в вагон и помчались между каких-то стен и почти сплошных домов в Афины. Небольшое расстояние между Пиреем и Афинами, 14 километров, мы проехали в несколько минут, и вот мы на станции «Афины», пассажиры выходят из вагонов и устремляются по лестнице куда-то вверх. Вышли и направились вслед за всеми.

Поднявшись по лестнице — вокзал электрической железной дороги в Афинах расположен как-то внизу, в какой-то долине или траншее, — мы очутились на залитой солнцем круглой площади, посредине которой был устроен прекрасный цветник и бил фонтан. Вокруг нее были расположены кофейни и кондитерские. На широких тротуарах стояли столики, уставленные подносами с пирожными и печеньем, сахарницами, полными сахара, — это после российской-то нищеты и голода! За столиками сидели дамы в нарядных платьях, мужчины в изящных костюмах с ослепительно белыми воротничками и манжетами. После нашей российской нищеты, убожества, грязи, оставленных нами каких-либо десять дней тому назад, — картина была для нас ослепительная до невероятия.

«Отец протоиерей! Сахар, пирожные», — шепчет мне Федя. И никто не хватает! Мы, косматые, плохо причесанные, я — в своей российской рясе с саквояжем в руках; Федя — в какой-то поддевке или казакине, в сапогах голенища поверх брюк, с каким-то мешком — чуваном по южно-русски, страшно бородатый и невероятно волосато-курчавый — невольно обращали на себя общее внимание.

Мы обошли эту площадь один раз, другой — и, видя, что мы начинаем привлекать общее внимание, решили выйти на одну из улиц, стекающихся к этой площади. Было около полудня или немногим позднее. От природы я очень застенчив, и мне трудно обратиться с вопросом к постороннему человеку, особенно если я не вполне владею языком, на котором нужно говорить. Собравши всю свою решимость, я выбрал глазами наиболее полного грека — толстяки всегда благодушны и снисходительны — и подошел к нему с самым смиренным выражением на лице.

— Скажите мне, пожалуйста, где в Афинах находится русское посольство или русское консульство, — спросил я, думая найти эти отечественные учреждения и там просить совета и помощи в нашем, действительно, затруднительном положении, а кстати и расспросить, как могли бы мы найти митрополита Антония, съехавшего с «Элевзиса» с консулом Маринакисом и находящегося где-то для нас в безвестии.

Видимо, я ошибся, предполагая, что все толстяки благодушны, или, что более вероятно, мой греко-французский был непонятен для моего собеседника. Во всяком случае, он очень неприветливо буркнул что-то себе под нос и повернулся ко мне спиной.

— Отец протоиерей, что он вам сказал? — спрашивает меня неугомонный Федя.

— Спроси у него сам, — ответил я.

— А куда же мы теперь пойдем?

— А вот по этой улице.

И мы бодрым шагом зашагали по «Леофорал Аманиас», Спустя минут десять навстречу нам попадается греческий солдат, в новенькой голубовато-сиреневой форме, изящный, стройный, весь подтянутый и, увидя нас, прикладывает руку к головному убору и отчетливо на чисто русском языке приветствует нас: — Здравия желаю, батюшка!

— Родной мой, — отвечаю я ему, — а я тебя вот уже целый час ищу повсюду.

— Не может быть! А зачем я вам нужен?

— А ты нас проводишь в Русское посольство или консульство. Ты знаешь, где они находятся?

— Точно так, батюшка.

И мы зашагали дальше. Мы долго ходили. Афины город небольшой, и я теперь, спустя десятки лет, удивляюсь, где мог нас водить этот бравый стратион эллинского войска. Он показал нам «школу, где учатся мальчики», — оказалось, это Афинский университет, А потом, ничего уже не показывая, долго водил по каким-то уличкам и переулкам. По дороге мы разговорились. Он, видимо словоохотливый по природе, начал сам.

— Вот, заставляют меня эти грекосы воевать здесь. Скоро, говорят, пошлют против турок. Лучше бы я с Врангелем в Крыму большевиков бил. А то — против турок.

Говорил он на чистом русском языке.

— Да как же греки могли тебя призвать на военную службу, — удивлялся я.

— Как призвали? Да никак и не призывали. Мобилизовали, вот и все, пожалуйте!

— Но позволь! Как же это так — мобилизовали. Ты же русский?

— Конечно, русский.

— Как тебя зовут? Как твое имя?

— Иван Попандопуло.

Стало ясным, почему и как «грекосы», как он сам выражается, его «мобилизовали».

К концу этого разговора мы были на окраине какого-то огромного пустыря, площади, пространства с лежащими на нем древними колоннами и развалинами древних сооружений. Мы стояли у высокого цоколя, на котором красовалась мраморная группа античных атлетов. Солнце уже склонялось к закату и уже освещало Акрополь с другой, по отношению к нам, стороны. В это время наш бравый стратион Иван Попандопуло, совершенно неожиданно для нас, прикладывает, вытянувшись, руку к головному убору и: «Счастливо оставаться! Так что нужно поспешать в казарму…»

— Милый! — завопили мы. — А где же Русское посольство или консульство?

— Не могим знать.

— Да как же ты говорил…

Но бравый стратион уже повернулся направо кругом и мерным шагом русской пехоты «поспешал в казарму». Мы остались в полнейшем недоумении, что же нам теперь предпринимать.

— Отец протоиерей, что же теперь мы будем делать, — пристает ко мне неугомонный Федя. — Куда мы пойдем, ведь уже вечер.

Действительно, уже наступали сумерки. Запад сиял багровым светом заката, слабо освещая развалины храма Зевса, построенного императором-строителем Адрианом. Мраморные борцы над нами сплелись в неразрывном объятии. Я был в полном недоумении, что же предпринять хотя бы для того, чтобы провести ночь не на земле нод открытым небом.

В это время из-за пьедестала этой мраморной группы, под которой мы стояли — жалкие и растерянные, выходит очень прилично одетый господин — темно-синий костюм, ослепительно белый воротничок, мягкая фетровая шляпа — и, увидя нас, приостановился. Приподняв шляпу, он обратился ко мне:

— Вы протоиерей Ломако? — и после моего утвердительного ответа продолжает: — Для вас приготовлено помещение в «Илион Палас» — лучшая гостиница в городе. Вы знаете город?

Я ответил, что я первый раз в Афинах и города совершенно не знаю.

— Но вы читаете по-гречески?

— О, да, конечно.

— Так вот, пройдите до той вот улицы. Это будет «Одос филеллиннон», и, дойдя до нее, поверните направо. Дойдите до большой площади. Площадь согласия, «Платно Омониа» по-гречески. Направо будет подыматься старый королевский дворец. Пересеките площадь и войдете в «Одос Стадиу», на ней находится «Илион Палас», на площади, где стоит памятник Феодору Колокотрони. Честь имею кланяться, — приподнял шляпу и ушел.

— Отец протоиерей, что он говорил, — шепчет мне Федя. — Он не шутит, нам действительно приготовлено помещение?

— А вот мы сейчас узнаем, — говорю я. — Идем.

И мы с какими-то обновленными силами отправились по указаниям этого незнакомца. (Я так и не узнал, кто это был.) Идем, поворачиваем направо, на угловом доме надпись «Одос Филлэллинон». Правильно. Шагаем дальше, большая площадь, уже зажглись фонари. Надписи с названием площади не нашли, да и не искали. Направо в парке чернела громада дворца — «старый королевский дворец», и мы, нарушая все правила движения, не обращая никакого внимания ни на извозчиков, ни на автомобили, устремляемся к противолежащей перед нами улице, впадающей в эту площадь, входим в улицу, на углу читаю: «Одос Стадиу». Правильно!

— Федя, ты умеешь читать по-польски? — Федя уроженец Подольской губернии.

— Умею…

— Так смотри направо и как только увидишь вывеску «Илион Палас», стой и говори мне… А я буду смотреть налево.

Добрым, мерным шагом мы направились по «Одос Стадиу». Идем, читаем внимательно все вывески. «Идата метталика ину не пнзумата», «Закхаропластион», — «Илион Палас» не видим. Прошли мимо какой-то скромной дощатой ограды, из-за которой выглядывали апельсинные деревья, осыпанные плодами. Идем дальше и — мы очутились на той площади, с которой утром начали свои хождения. Тот же фонтан, те же клумбы цветов, те же столики с печеньем и пирожными. Теперь все это освещено электричеством, и за столиками, так же, как и утром, сидят нарядные дамы и господа, что-то пьют и едят. Никакого «Илион Палас» мы не видели и не нашли. Мои ноги уже отказывались держать меня.

Милый Федя со слезами в голосе говорит: «Отец протоиерей, он, наш знакомец нас обманул. Я не могу дальше идти, я едва стою…»

Мы ведь целый день были на ногах. «Что нам делать, — продолжает Федя. — Я сяду тут на тротуаре». И действительно он кладет свой мешок, который он таскал весь день, на землю и садится на него.

— Что делать? — думаю я. Набравшись смелости, подхожу к проходившему мимо нас греку и на своем греко-французском языке пытаюсь узнать, есть ли в Афинах отель «Илион Палас» и как нам найти его.

К моему приятному изумлению, грек мне отвечает по-русски.

— Батюшка, вы русский?

— Да, — говорю я.

— Я много лет жил в России и люблю вашу страну. А отель «Илион Палас» здесь, на этой улице. Вы прошли мимо него. Я шел сзади вас.

— Да где же он? — говорю я. — Я внимательно смотрел на все вывески, вывески с надписью «Илион Палас» я не видел.

— Да ведь это сейчас тут, перед зданием нашего парламента.

— Никакого парламента я не видел, — отвечаю я своему собеседнику, представляя здание парламента каким-то величественным монументальным сооруженьем.

— Да ведь вы только что проходили мимо него, — говорит мне мой грек. — Оно, здание парламента, находится за оградой. Из-за нее видны апельсинные деревья.

Видя мое недоумение, он говорит дальше:

— Я вас понимаю. Вы русский, у вас в России все величественно и грандиозно — великая страна. Греция — маленькая страна, и у нас поэтому все скромнее и меньше.

Я поблагодарил его за указания и разъяснения, и мы медленно поплелись в обратную сторону. Действительно, пройдя «здание парламента», которого, собственно, из-за ограды и не особенно видно, мы сейчас же увидели громадный, в шесть этажей дом, стоящий под углом к улице Одо Стадиу, фасадом на маленькую площадь, на которой стоит памятник национальному герою современной Эллады Феодору Колокотрони [39] Колокотрони Теодорос (1770-1843), один из вождей греческого восстания в Морее в 1820-е гг. (родоначальник, между прочим, донских Грековых). Над окнами первого этажа по всему фасаду громадными золотыми буквами сияла надпись «Илион Палас». Мы нашли, наконец, указанное нам прибежище. Но, глядя на ярко освещенный подъезд, на великолепного в своей ливрее монументального швейцара, мы, грязные, измятые, Федя с каким-то мешком в руках, не решались войти в это великолепие. Прошли мы один раз мимо подъезда, проходим другой, — монументальный швейцар, все время внимательно нас рассматривавший с высоты своего величия, исчезает за стеклянной вертящейся дверью. Не успели мы еще дать себе отчет в этом стремительном исчезновении швейцара при нашем к нему приближении, как вдруг из этой же двери навстречу нам выкатывается небольшого роста человек, у которого все — круглое. Круглое лицо, круглые глаза, круглый рот, круглый животик, — и он сразу, как-то на всех языках одновременно засыпал нас вопросами, приветствиями и предложениями.

— Пожалуйте, пожалуйте, ористе, входите.

Мы с очень смущенным видом вошли.

— А ваш багаж?

— Мы его оставили в Пирее.

— Так мы сейчас пошлем автомобиль за ним.

— Не нужно, это можно сделать завтра.

Федя действительно чемоданы митрополита Антония где-то там оставил. У меня вообще никакого багажа не было. А свой чуван Федя нес с собою.

— Прикажете лифт? — спрашивает меня круглый человек.

— А это высоко?

— Нет, в первом этаже. Окна вашей комнаты выходят в зимний сад. Мы отказались от лифта и стали подниматься по лестнице, все еще ничего не понимая. Неугомонный Федя все время шепчет мне что-то на ухо, и, когда мы поднялись на первый этаж, я говорю ему полным голосом:

— Да я ничего не знаю! Что ты все пристаешь ко мне…

Не успел я закончить свои слова, как открывается соседняя дверь, в ней стоит в своем сером подряснике митрополит Антоний: «Отец Григорий, это вы? Наконец-то!». И мы ввалились в «покои владыки». Ему было отведено две комнаты.

Тут разъяснились все наши недоумения. Оказывается, владыка, сошедший с парохода с греческим консулом Маринакисом, был устроен этим последним на ночлег у портового санитарного врача, где владыка провел ночь почти без сна. На него напали в неисчислимом количестве знаменитые греческие клопы, и о сне нечего было и думать: «Это возмутительно, — рассказывает нам владыка. — Эти греческие клопы напали на русского архиерея и — по всему телу — жгут нестерпимо. Я их давил прямо пальцами, все простыни испачкал; пусть этот санитарный медикус знает, что нельзя отдавать на съедение своим домашним клопам приехавшего русского архиерея». Владыка с помощью того же Маринакиса отправился в Афины к тогдашнему афинскому митрополиту Мелетию Метаксакису (впоследствии патриарх Константинопольский и Александрийский). Митрополит Мелетий радушно встретил и принял нашего владыку, но сразу же сказал ему:

— Прости, брат, у себя я не могу тебя принять. Ты знаешь, у нас, греков, когда кто-либо становится архиереем, то вся родня, братья, сестры, дяди, тетки со всеми семействами приезжают жить к «своему» архиерею. Так и у меня, а архиерейский дом здесь небольшой. Да я знаю, что нужно сделать.

И он берет телефон, вызывает эпитропа своего кафедрального собора, владельца этого самого «Илион Паласа», и предлагает ему устроить у себя митрополита Киевского, «тон Агион ту Киэву», — и протоиерея Григория. И мы были устроены.

Федя остался в «покоях владыки», я отправился в «мою» комнату «с окнами в зимний сад», которая оказалась не моя, а архимандрита Сергия Дабича, бывшего тогда настоятелем русской посольской церкви в Афинах. [40]Сергий (Дабич), бывший архимандрит (1877, Полтава — 1927, Сан-Ремо), из малороссийского дворянства, в 1911 г. оставил … Continue reading Отец архимандрит очень любезно принял меня у себя в своей громадной с двумя кроватями, со всеми удобствами — ванна, душ, уборная — комнате, и мы мирно прожили с ним во все время нашего пребывания в Афинах. Впрочем, я видел его очень редко и мало, к тому же он уезжал в служебную поездку в Александрию, так что фактически я почти все время оставался в комнате один.

Тут я должен сказать о каком-то провале памяти у меня относительно упоминаемого уже мною студента Бори Запольского, подброшенного митрополиту Антонию его маменькой и тетеньками в Новороссийске. Я совершенно не помню его с нами в Пирее и наших хождениях по уликам Афин, но он снова отчетливо появляется в «Илион Паласе», Я уже говорил о его «выходах» в буфете, где он заказывал от имени митрополита для себя завтраки и обеды‚ говоря: «Митрополит заплатит». Буфетчик, кажется, проследовал с милым Борей за митрополитом в Афины, где владыка как-то уплатил по счету, представленному буфетчиком. Когда мы все потом говорили милому мальчику, как он мог так поступить, он капризным тоном говорил: «Но мне хотелось есть». Он с Федей расположились в первой из двух комнат, предоставленных владыке, Владыка же устроился во второй.

Были последние дни Страстной Седмицы, Великий Пяток, завтра Великая Суббота. Вечером мы отправились в посольскую церковь [41]Древний афинский храм «Сотира Ликодиму» (Х век), освященный в честь Пресвятой Троицы, был куплен российским … Continue reading — приложиться к плащанице и на утреню Великой Субботы. Митрополит Антоний уехал в автомобиле, присланном за ним греческим митрополитом Мелетием, в кафедральный собор афинской митрополии.

В Великую Субботу я совершал литургию в посольской церкви и даже что-то проповедовал в конце литургии, за что получил одобрение от митрополита Антония, слушавшего в алтаре литургию и конечно, мою проповедь. После литургии нам встретился российский посланник в. Афинах Э. П. Демидов, [42]Элим Павлович Демидов (1868, Вена — 1943, Афины), князь Сан-Донато, егермейстер Двора Е. И. В., чрезвычайный посол … Continue reading который подошел под благословение к владыке митрополиту и пригласил его к себе разговляться после пасхальной заутрени, говоря, что и митрополит Платон [43]Платон (Рождественский) (1866, Курск. губ. — 1934, Нью-Йорк), митрополит, с 1902 г. ректор Киевской Духовной Академии и … Continue reading также будет у него. Таким образом мы узнали, что митрополит Платон тоже в Афинах. Митрополит Антоний благодарит за приглашение и, указывая на меня, говорит Демидову (Демидов, правду говоря, на меня не обратил никакого внимания; так, какой-нибудь попик, келейник митрополита, или вообще что-то неглижабельное [44] «неглижабельное» (с франи.) — незначительное. ): «А вот мой спутник, протоиерей Ломако, член Высшего Церковного Управления, знаете, как бывали раньше члены Синода, — Бажанов, [45]Бажанов Василий (1800, Тульск. губ. — 1883, С.-Петербург); протопресвитер,. профессор богословия С.-Петербургского … Continue reading Янышев [46]Янышев Иоанн (1826, Калужск. губ. — 1910, С.-Петербург); протопресвитер, ректор С.-Петербургской духовной академии … Continue reading…». — «Да, да. Очень приятно познакомиться. Прошу и вас, Ваше Высокопреподобие, пожаловать ко мне вместе с владыкой митрополитом…».

Мы распрощались, Демидов в своем автомобиле, стоявшем тут же рядом, уехал, а мы скромненько пешком, владыка в белом клобуке с архиерейским посохом в руках, отправились дальше. Придя к себе, мы оба почувствовали голод. И вчера, и сегодня ведь, собственно, ничего не ели. Но с совершенной ясностью встал вопрос: а на какие деньги мы сможем купить себе что-либо? Я сказал владыке, что у меня имеются две драхмы, которые я взял, нарушая правила и обычаи, с поминания, когда совершал сегодня утром проскомидию.

— Ну, какие это деньги, — говорит владыка. С этими словами мы входим в подъезд гостиницы. К владыке митрополиту внимание и почтительность необычайные. — «Севасмиотатос! Агиос ту Киэву». Входим в кабинку лифта, подымаемся к себе, и — на пороге «владычних покоев» нас встречает улыбающийся Федя со словами: «Владыко, чай уже готов». Федя успел уже завести знакомства со служащими отеля, сообщил им, что митрополит после литургии обычно пьет чай, что для греков было вполне естественно и понятно: русский; русские всегда пьют «цай», — и Феде был предоставлен громадный чайник кипятку, весь необходимый чайный прибор, чай и сахар. Афинские греки, узнав о прибытии в их город митрополита Антония, филэллина, киевского святителя, устремились беспрерывным потоком в «Илион Палас» с пасхальными приношениями: сдобными булочками с запеченными в них красными яйцами, апельсинами, финиками, изюмом, бутылками вина и коньяку, банками сардин и консервированного молока, крашеными яйцами и пр. Груда этих приношений, лежащих прямо на полу в углу комнаты, возвышалась почти на уровне человеческого роста, продовольствием мы были обеспечены по крайней мере на неделю, ну, а там видно будет.

Попили мы чайку с просфорой, поели фиников и винных ягод и позволили себе немного отдохнуть, ввиду предстоящей ночной службы. К вечеру я сходил в церковь, где о. архимандрит уже положил начало чтению Деяний, сам почитал немного и вернулся в отель — готовиться к пасхальной заутрене. Митрополит Антоний уехал на автомобиле, присланном ему митрополитом Мелетием, в кафедральный собор, я с Федей отправились в посольскую церковь, где служил митрополит Платон. Прекрасно пели певчие, диакон был представителен и с красивым, хорошо поставленным голосом. Богатые, старой российской выделки, облачения. «Великолепный» — иначе нельзя его определить, святитель митрополит Платон. Торжественная, полная неизреченной радости служба, «воистинну священная и всепразднственная нощь и светозарная». [47] Из 3-го тропаря 7-й песни канона пасхальной утрени. Храм был переполнен. И забыты были в эти моменты и разлука с родными, и уход с родной земли в неведомые скитания эмигрантской жизни. Да тогда и не верилось, что она затянется на десятки лет…

Закончилась литургия. Митрополит Платон в присланном за ним посольском автомобиле (посланник с семьей уехали сразу после заутрени) отправился в посольство, мы по образу пешего хождения — в гостиницу свою «Илион Палас». Там застали уже приехавшего из кафедрального собора митрополита Антония. Владыка спрашивает меня: «Что же? пойдешь к посланнику?» Я отвечаю, что, может быть, можно и не ходить, остаться здесь, разговеться яичком, выпить глоток вина и лечь отдохнуть. Но владыка разъяснил мне, что пренебрегать такими приглашениями никак не следует и что мы должны отправиться в посольство. Пошли. Ночь, порывистый холодный резкий ветер — Пасха была ранняя. [48] В 1920 году Пасха выпадала на 29 марта (по старому стилю) / 11 апреля (по новому стилю). Идем пешком по пустынным улицам спящего города. Пришли наконец к зданию посольства. Там было уже большое собрание, мы пришли последними. К столу до прихода старейшего митрополита не садились. Помолились, владыка Антоний благословил обильные «яствия и пития», — и мы расселись по указанным местам. Народу было много. Все чины посольства, многочисленные родственники жены посланника Софии Илларионовны, урожденной Воронцовой-Дашковой, [49] Графиня Софья Илларионовна Воронцова-Дашкова (1870, Тамбовск, губ. — 1953, Афины), жена Э. П. Демидова. — старая графиня Воронцова [50]Графиня Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова, урожденная Шувалова (1845, Парголово — 1924, Висбаден), … Continue reading со своим духовником, протоиереем Николаем Царенко, [51]Протоиерей Николай Царенко (1866, Елизаветград — 1938, Мариинск), с 1906 по 1920 гт. настоятель храма Архистратига … Continue reading один из ее сыновей, дочь — Александра Илларионовна Шувалова [52]Графиня Александра Илларионовна Шувалова, урожденная Воронцова-Дашкова (1869, Гомель — 1959, Париж), жена графа … Continue reading с дочерьми и другие. Все были оживлены и по-праздничному, по-пасхальному настроены. Оба владыки долго не засиживались, и очень скоро после того, как сели за стол, поднялся митрополит Антоний, а за ним и митрополит Платон, поблагодаривши хозяев за их радушие и простивщись, стали уходить. И я, конечно, вместе с ними. «Великолепный» митрополит Платон в посольском автомобиле отбыл к месту своего жительства — дачное место богатых афинян на берегу моря. Мы, митрополит Антоний и я, пешком отправились «светящу солнцу» [53] Из Евангелия от Марка, глава 16-я, стих 2. в свой «Илион Палас». Перед своим отъездом митрополит Платон настойчиво приглашал митрополита Антония и меня днем посетить его. А митрополит Антоний, после долгих отказов, дал, наконец, свое согласие.

— Куда там ехать к этому Платону, — сетовал владыка по пути, когда мы возвращались из посольства в свой отель. — Но уж пообещали, нужно будет навестить Великолепного.

Было, должно быть, часов 5 утра, когда мы вернулись в «Илион Палас» и разошлись по своим комнатам. Стараясь не разбудить спящего отца архимандрита Сергия, я потихоньку разделся, улегся на своей кровати и моментально уснул.

Проснулись мы около 11 час. Федя нам соорудил, благодаря своим отельным знакомствам, чай, и мы позавтракали в радостном, праздничном настроении: «Пасха Господня, Христос Воскресе!» Затем начали собираться в путь к митрополиту Платону. Отец архимандрит нам рассказал, как добираться туда. Проводил нас до трамвая, рассказал точно, где нам нужно сойти и как пройти к вилле, занимаемой теперь митрополитом Платоном. Отцу архимандриту все это было очень хорошо известно: виллу-то эту он уже второй год снимает для себя, а теперь вот… Но об этом будет сказано потом.

Трамвай переполнен. Нам с владыкой пришлось стоять всю дорогу на площадке трамвая, держась за ременные петли. При всем уважении греков к духовенству, а к владыкам тем более, ни один из наполнявших вагон трамвая молодых большей частью потомков Перикла и Алкивиада не уступил своего места митрополиту — и мы около часу толклись на переполненной молодежью площадке, стараясь всячески сохранить устойчивость при толчках и поворотах трамвая, Наконец мы приехали. Прекрасная вилла — рэ-дэ-шоссэ [54] Французское название: первый этаж виллы (соответствует уровню земли). — Прим. кор. и первый этаж.

На самом берегу моря тенистый сад — великолепные пальмы и апельсиновые деревья. Большие клумбы цветов. Красота, покой и довольство. Нас встретил митрополит Платон, в великолепном легком подряснике цвета «виоле ромэн». [55]«Римский фиолетовый цвет» (франц.), тут речь идет о подряснике фиолетового цвета, как у епископов … Continue reading Рядом с ним стоял в черной рясе, с наперсным кабинетским (миссионерским) и кандидатским крестами отец Сергий Снегирев, с семьей которого митрополит Платон и проживал. Отец Сергий Снегирев был священником в Северной Америке, во время войны приехал в Россию, теперь «эвакуировался», как эвакуировались многие другие, и находился в неизвестности и нерешительности, что делать и как быть дальше. [56]Снегирев Сергий Григорьевич, митрофорный протоиерей (1882—1947), выходец из духовенства Костромской епархии, … Continue reading

Митрополит Платон гораздо раньше нас прибыл в Афины — из Одессы, после ее эвакуации в январе 1920 года. Прибыл вместе с семьей протоиерея Сергея Снегирева, о котором он отечески заботился все время. По прибытии в Афины митрополит Платон поселился в Старом Фанероне на даче, которую снимал для себя тогдашний настоятель посольской церкви архимандрит Сергий Дабич. «Вам, отец архимандрит, и в отеле будет хорошо, а куда же нам: семья, дети у отца протоиерея. А на даче у вас мы устроимся». Дача была оплачена вперед, Заботы митрополита Платона об отце Сергии Снегиреве на этом не закончились. Вскоре после нашего к нему визита он приехал в «Илион Палас» и убедил митрополита Антония отца Сергия Дабича отправить в командировку в Западную Европу для осмотра находящихся там русских церквей, а отца Сергия Снегирева назначить настоятелем Афинской посольской церкви. Когда митрополит Антоний, пытаясь уклониться от этого, ссылался на свою неправомочность для таких актов, митрополит Платон ему возразил:

— А мы сделаем это от имени Высшего Церковного Управления. Вы его председатель (нужно сказать, почетный), отец Григорий — член Высшего Церковного Управления, вы приглашаете меня, я ведь тоже митрополит, мы составим заседание Высшего Церковного Управления — и все это оформим.

Митрополит Антоний cдался, и в холле гостиницы «Илион Палас» я написал «указы» о сих назначениях. Я же и подписал эти «указы», написанные на небольших кусках почтовой бумаги.

По американскому обычаю нам были предложены какие-то прохладительные напитки, сильно сдобренные алкоголем. Митрополит Антоний глотнул и — отказался. Мы — трое — выпили свою порцию. Сверху спустилась жена отца Сергия Снегирева с детьми, мальчиком лет 7 и прехорошенькой дочуркой лет 3-4-х. Матушка Екатерина Васильевна [57] Екатерина Васильевна Снегирева, урожденная Родзаевская, супруга отца Сергия Снегирева с 1906 г. — прелестная, милая женщина в полном расцвете своей красоты, смущаясь и краснея, подошла под благословение владыки, подвела к владыке своих ребятишек, поздоровалась со мной и затем, обратившись к митрополиту Платону, сказала, что гостей можно просить к столу. Митрополит Платон, приветливо и радушно улыбаясь, просит нас подняться наверх и, повернувшись почему-то ко мне, говорит вдруг: «Вы извините, отец Григорий, мы здесь очень скромно живем. А о винах что говорить — греческие». Мы вошли в большую, светлую столовую. Громадный стол весь уставлен яствами и бутылками вина. Чего здесь только не было! И окорок, и индейка, и жареные куры. Греческие вина, «духовитый» греческий коньяк братьев Барбарессу, лимонады, содовая. Куличи, всякие печенья, творожная пасха, сыры всяких сортов, крашеные яйца. Словом, «скромно», по словам митрополита Платона. Владыка Антоний съел яичко, немного пасхи, а мы отдали честь всему, что находилось на столе.

После завтрака, простившись с радушными хозяевами, мы отправились в прежнем порядке в обратный путь, то есть взойдя в вагон трамвая и опять стоя и раскачиваясь на площадке.

Когда мы подходили к своему отелю, митрополит Антоний вдруг предлагает мне отправиться с пасхальными визитами к греческим архиереям, членам синода Элладской церкви, находящимся сейчас в Афинах. Я решительно от этого отказался, а владыка настойчиво повторяет: «А я поеду. Нет, я поеду». Войдя в гостиницу, мы узнали, что к митрополиту Антонию приезжали некоторые греческие архиереи. — «Ну, вот видите, отец Григорий. Нужно ехать и мне…» — Милый владыка, в своей детской простоте и непосредственности! Ехать! Но как? на чем? Денег-то у нас в буквальном смысле ни копейки, В это время в «покои» владыки, постучавшись, вбегает отельный мальчик Яни и скороговоркой что-то говорит митрополиту. Греческую скороговорку трудно разобрать и понять. Мы слышали только: «севасмиотатис, паниеротатос, деспотис», но — при нашем знании языка — понять, что именно нам сообщает запыхавшийся Яни, мы не могли, Выглянувши в окно, я увидел стоящий у подъезда гостиницы открытый автомобиль и греческую черную бороду на голове, покрытой клобуком. «Митрополит Мелетий!» — говорю я, — и мы все отправились вниз встречать почетного гостя, гостями которого мы, собственно, были. Оказалось, то был не митрополит Мелетий, а какой-то архиерей из Пелопоннеса, приехавший приветствовать митрополита Антония. Митрополит Антоний, выйдя на тротуар к автомобилю, поздоровался с приехавшим и пытался разговориться с ним по-французски. Но это было безуспешно. «Шпрехен зи дойтч?», — спрашивает тогда наш владыка. — «Яволь», — радостно отвечает греческий святитель, и на его смуглом лице показалась такая приветливая улыбка, которую не могли уничтожить даже громадные темные очки, покрывавшие его больные глаза. Он радушно приглашает митрополита Антония занять место в автомобиле, владыка входит и — они уехали.

Мы (я, Федя и Борис Запольский) поднялись к себе и, в праздничном безделье, стали поедать апельсины, громадная куча которых, лежащая в углу, казалась неуничтожимой. Минут через 15 в холле гостиницы и в коридорах поднялся шум, беготня, — бегал уже не один Яни, а все служащие отеля. Было ясно, что произошло в жизни отеля что-то необычайно важное и властное. Так оно и было. Приехал митрополит Мелетий. Нужно сказать, что митрополит Мелетий был первым лицом в государстве после Венизелоса. [58]Венизелос Элефтериос (1864, о. Крит — 1936, Париж), греческий политический деятель, несколько раз занимавший … Continue reading

Тогда Грецией правили Венизелос и митрополит Мелетий. Не успел я надеть рясу и возложить на себя крест, как Яни открывает дверь «покоев», и за ним входит синкелл митрополита Мелетия, громадного роста молодой иеродиакон, в блестящей шелковой рясе, с блестящей черной бородой и агатовыми четками в руке, возглашающий о прибытии митрополита Мелетия. Наконец входит и сам митрополит Мелетий — гигант, черная с легкой проседью борода, архиерейский посох в руке, с приветливой улыбкой на выразительном и умном лице. Приняв благословение, я начал объяснять ему, что митрополита Антония сейчас нет дома, что он сей час вот вернется, и упрашиваю его присесть на минуту в ожидании возвращения нашего владыки. А сам думаю: и нужно же было владыке поехать с этими визитами! Митрополит Мелетий величаво опустился в кресло, казавшееся таким маленьким перед его монументальной фигурой. Он что-то спросил меня на хорошем русском языке с сильным греческим акцентом — в молодости он состоял в Святогробском Братстве в Иерусалиме, [59]Поступивший в семинарию Святого Креста в Иерусалиме в 1889 г, Мелетий (Метаксасис) стал членом Святогробского … Continue reading знание русского языка для членов которого было обязательно и необходимо: до 30 и 40 тысяч русских паломников ежегодно приезжало в Иерусалим на поклонение Гробу Господню и другим святыням. Не помню, о чем митрополит Мелетий меня спрашивал и что я ему отвечал. Но помню, что как раз, когда у нас завязался какой-то разговор, причем я в это время чувствовал себя необычайно смущенным, — как раз в этот момент, к моему величайшему облегчению, вернулся митрополит Антоний. Святители поздоровались, «поликовались», — и митрополит Антоний со свойственной ему всегда непринужденностью начал разговор.

И вдруг митрополит Мелетий спрашивает его: «А ты скажи, брат, ты хорошо кушаешь?» Мы все, и митрополит Антоний в том числе, смутились от этого вопроса. — Хорошо ли кушаем, думали мы все. Ну, а ему какое, собственно, дело, как и что мы кушаем? И мы, митрополит Антоний и я, отвечали, что мы кушаем хорошо. Вот, у нас гора апельсинов, есть яйца, булочки, молоко в банках. Нет, мы кушаем хорошо. Тогда митрополит Мелетий, улыбаясь, говорит: «Ты меня не понимаешь, Я спрашиваю, хорошо ли тебя кормят в отеле?» Тут мы совсем смутились и замолкли. Кормят в отеле… Хорошо спрашивать, а как и чем мы будем расплачиваться, — такие мысли проносились в наших головах, и мы окончательно умолкли. Митрополит Мелетий, глядя на нас с высоты своего монументального роста и добродушнейше улыбаясь в свою великолепную бороду, говорит: «Я вижу, брат, ты меня совсем не понимаешь. Я спрашиваю, хорошо ли тебя кормят в отеле потому, что за все плачу я. Ты ничего не платишь, — я плачу. И ты требуй кофе, чай, завтрак, обед — все. Я за все плачу…» Тут нашему радостному изумлению не было границ. Мы и не знали, как благодарить нашего высокого гостя. А он, поднявшись, стоял добродушным великаном, улыбаясь ласково и приветливо и оглядывая всех нас сверху. «Поликовавшись» с митрополитом Антонием, он вышел от нас в коридор и стал спускаться по лестнице — «покои» нашего владыки были как раз у лестницы, в начале коридора, идущего от лестницы влево, я вышел его провожать. Внизу, в холле, собрался весь высший персонал гостиницы, и наш гость, приветливо улыбаясь на все стороны, вышел на подъезд, уселся в свой автомобиль и уехал.

Наше материальное положение и обеспечение выяснилось и определилось в самом благоприятном для нас смысле и виде. Мы, оказывается‚ были гостями владыки Мелетия, на полном пансионе в одной из лучших гостиниц Афин. Но наличных денег у нас на руках не было, мы сидели буквально без гроша. Небольшую сумму ссудил митрополиту Антонию настоятель посольской церкви архимандрит Сергий (Дабич), — и это все, чем мы располагали. Из посольства митрополиту Антонию вскоре после Пасхи была прислана некоторая сумма — 500 драхм. Все это были крохи, позволявшие нам жить изо дня в день, и мы при этом прекрасно понимали, что не можем же мы оставаться гостями митрополита Мелетия бесконечно. Нужно было подумать о дальнейшем своем устроении. Митрополит Антоний через того же митрополита Мелетия, стал ходатайствовать о визе на святую гору Афонскую, — и это заняло довольно много времени. Больше месяца мы ожидали результатов по возбужденному ходатайству. А тем временем продолжали жить в «Илион Палас», осматривали город, молились в посольской церкви, на фронтоне которой бывшим ее настоятелем архимандритом Антонином Капустиным (впоследствии известным начальником Русской Духовной Миссии в Иерусалиме) [60]Антонин (Капустин), архимандрит (1817—1894), русский церковно-общественный деятель и ученый, археолог, … Continue reading начертаны были слова из акафиста Пресвятой Богородице: «Радуйся, афинския плетения растерзающая». Греческое духовенство Афин, особенно святительский лик, почитали эти слова сознательной со стороны о. Антонина им укоризной.

Вторая часть. Афон

Наконец наступил и день нашего отъезда на Святую Гору Афонскую. Все складывалось наилучшим образом, и все благодаря митрополиту Мелетию. По его ходатайству нам была беспрепятственно выдана виза на Афон. По его же ходатайству греческий парламент постановил выдать киевскому митрополиту Антонию 15 тысяч драхм, сумма по тому времени значительная.

Но вот и самый день нашего отъезда. Накануне митрополит Антоний ездил с прощальным визитом к митрополиту Мелетию. А на другой день в яркое, солнечное весеннее утро к подъезду нашего отеля подошел громадный блестящий автомобиль митрополита Мелетия с его протосинкеллом, который и занялся нами. На грузовике были отправлены чемоданы митрополита Антония и наши, мои и келейника митрополита Феди (теперь архимандрит Феодосий) жалкие мешки и чемоданишки. В великолепной машине афинского митрополита отправились мы в Пирей, откуда отходил пароход, который и должен был доставить нас на Святую Гору.

Мы быстро домчались до Пирея и вот — мы на пристани у нашего парохода. Маленькое суденышко, с палубой, возвышающейся не более полутора метров над водой, немало смутило наши сухопутные сердца. Сопровождающий нас диакон митрополита Мелетия, снисходительно улыбаясь, успокаивал нас, говоря, что нас ожидает приятная увеселительная прогулка, все время между островами, по нешироким проливам, как в каналах, как на вашей Волге. Но, если даже и не так, как на Волге, у нас выбора не было. Мы стали грузиться, во всем блеске своего великолепия, громадного роста, в блестящей черной рясе красавец диакон первый вступил на палубу «корабля» и, властно раздвигая толпившихся пассажиров, глазевших во все глаза на нас, в предшествии самого капитана парохода, торжественно проводил нас в отделение 1-го класса, где для нас были приготовлены отдельные каюты. Здесь произошло общее недоумение: мы удивлялись нашим «каютам», капитан недоумевал нашему удивлению. Он, предупрежденный, что на его пароходе пассажиром будет киевский митрополит Антоний, «о агиос ту Киэву», с гордостью предлагал знатному путешественнику лучшее, что было в его распоряжении, а «агиос», видимо, был этим недоволен. А дело было в том, что наши «каюты» очень походили на большие ящики какого-то громадного комода, только не выдвигающиеся, а закрывающиеся подвешенными к ним дверками. Поднять дверку и как-то влезть в открывшуюся пещеру, где действительно можно было лежать — в темноте и духоте. Но влезть туда ни митрополит, ни я решительно не могли. Капитан быстро сообразил‚ в чем причина нашего недовольства. «Микро доматион (маленькие помещения)? — спрашивает он. — Ты хочешь большое помещение — фесис мегало доматион? Хорошо, идем!», приглашая нас знаком руки. Мы последовали за ним. Он привел нас в довольно обширную каюту, наполненную гречанками, по преимуществу пожилыми. Войдя туда, капитан стал вышвыривать из каюты на палубу их картонки, сумки, чемоданы, крича при этом: «Долой, уходите!» — и когда перепуганные таким с ними обращением гречанки стали как-то протестовать, капитан со всей силой греческой выразительности обрушился на них: «Ты знаешь, кто едет? Едет «о агиос ту Киэву», а ты что-то там выражаешь!» После такого разъяснения перепуганные гречанки быстро собрали свой багаж и вышли. Их, как оказалось потом; разместили в наших «каютах», и они остались довольны, так как их перевели в отдельные каюты 1-го класса, а были расположены они в общей дамской каюте. Эта каюта была довольно обширным помещением. Там был большой стол, несколько стульев и табуретов, диван, две кушетки. «Мегало доматион? — спрашивает нас, улыбаясь, капитан — Устраивайтесь!» И мы стали раскладывать наши чемоданы и мешки. Сопровождавший нас архидиакон митрополита Мелетия‚ слыша прощальные гудки нашего парохода, когда причалы были уже сняты, стал прощаться с митрополитом Антонием и нами. Уходя из «мегало доматион», он сказал владыке, что наше путешествие оплачено, равно как и продовольствие во все время пути. Я заметил, что митрополит Антоний мяса не вкушает и что нужно бы справиться, имеется ли в пароходном буфете рыба.

«Я сейчас спрошу у капитана», — сказал архидиакон и вышел на палубу. Через некоторое время мы услышали оживленные громкие, как всегда у греков, разговоры, и я поинтересовался выйти и разузнать, отчего такая суматоха. Оказывается, на вопрос архидиакона, имеется ли на пароходе рыба — «Псариа эхете?», — капитан ответил отрицательно. И вот тут ему, что называется, влетело. «Как? Ты везешь на своей барке «тон агион ту Киэву» киевского митрополита, и у тебя нет рыбы? Чтоб была рыба! И немедленно!» Застопорили машину, забросили причалы на берег, в спешном порядке была спущена шлюпка, и матрос, усиленно работая веслами, отчалил от борта парохода, направляясь куда-то на другую сторону бухты за рыбой. Через некоторое время шлюпка вернулась, и на палубу парохода была поднята большая корзина, полная живых рыб. Капитан торжествующе подошел к нам, — хорошо? Вот и рыба, теперь отправимся в путь. Все пассажиры нашего корабля считали, видимо, вполне естественным и задержку парохода, и спешную доставку живой рыбы — ведь на пароходе вместе с ними плывет не кто-либо, а сам «о агиос ту Киэву», Киевский митрополит.

Началось наше плавание. Мы вышли из Пирейской бухты, обогнули мыс Колоннас, древний Сунион, вошли в залив Петали и проливами Эврипосским и Аталантским пошли на север между большими островами Эврипос, древней Эвбеей и материком. Пролив узкий, мы шли ближе к материку, и помню, какое безотрадное впечатление производили на меня подступавшие к самому берегу какие-то голые, облезлые горы. Покрывавшие их некогда тенистые леса исчезли, дожди омыли почву, на которой эти леса произрастали, — и голый мрамор, лишенный вовсе какой бы то ни было растительности, зловеще и сумрачно глядел на нас. Обогнувши с севера остров Эвбею проливом Ореос, мы узким Трикерийским проливом вошли в большой Волосский залив, направляясь к городу Волос, где у нашего капитана были какие-то торговые дела, по завершении которых наш корабль повернул обратно. Мы шли ближе к северо-восточному берегу залива, и мне никогда не забыть той несказанной красоты южного моря и поросшего густой растительностью берега. Вода какой-то невероятной окраски: синий шелк, а на берегу — рыбачьи хижины, — и все это было так красиво, что замирал дух и сердце умилялось до слез. Неумирающая, вечная красота Эллады!

Выйдя из Волосского залива, наш капитан повел свое утлое суденышко на Северные Спорады Скопелос, Алонисос, Пелагониси, Скирос, везде у него были свои дела, и мы причаливали к каждому острову. Помню, на каком-то из них я сошел на берег. И вдруг передо мною русский человек: «Откуда вы, батюшка?». — «Я вот с этого парохода, — отвечаю я, — а вы-то как здесь очутились?» Был апрель 1920 года. «Да я уже здесь давно, недели две…» Маленький остров Северных Спорад, и на них русский человек, «уже давно» здесь живущий. Это было как бы предвестием нашего русского рассеяния, когда не только близкие к России острова Архипелага, но острова всех морей и океанов и все материки всего земного шара имеют среди своих насельников русских людей, действительно уже давно там живущих.

Закончил капитан свои дела, обойдя все Спорады, и мы вышли в обширный Салоникский залив, держа курс на Салоники. Берега исчезли, морская гладь нас обнимала со всех сторон, — и митрополит Антоний, стоя на палубе, сказал: «А ведь это опасно, на такой скорлупе среди открытого моря». В воздухе почувствовалась прохлада — это снеговой Олимп, невидимый глазами, посылал на море ледяное дыхание своей вершины. Спускался вечер. После вечерней трапезы и краткой молитвы мы улеглись спать. «А ведь все-таки опасно, — раздается голос митрополита, — берегов-то не видно, а кораблик наш — настоящая ореховая скорлупа…» Утром мы были в Салониках.

Здесь мы были радушно приняты русским консулом [61]Щербина Владимир Степанович, русский дипломат и общественный деятель (ок. 1870 — после 1920); в начале 1910-х гг. … Continue reading и провели весь день в городе святого Дмитрия. Шумный, грязный, многолюдный город. Каких только картин местной жизни мы не видели на распутиях и стогнах этого многоязычного города!

К вечеру наш кораблик отправлялся в дальнейшее плавание. Перед отходом мы собрались за чайным столом у нашего радушного хозяина Дом, где помещалось русское консульство, стоял на набережной‚ у самого моря. К востоку от этого дома тянулся совершенно пустынный тротуар морской набережной, на расстоянии более чем полукилометра не было никаких зданий. Во время балканской войны 1912 года в доме, где помещалось в 1920 году русское консульство, проживал греческий король Георг. Он, как известно, был убит на этом самом пустынном берегу, где ежедневно в известные часы совершал свои прогулки. Преступление осталось нераскрытым. И митрополит Антоний, когда консул рассказывал об этом, вдруг — совершенно неожиданно — говорит: «Да, Бог не любит, когда убивают отца…»

Сказано это было тоном властным, не допускающим возражений, как будто кто-либо из нас был не согласен с этими словами или — быть может — никогда ничего такого не слышал и не знал. Но, подумали мы все, почему же святитель заговорил об отцеубийстве? И владыка сейчас же ответил на наше молчаливое недоумение.

От времен завоевания Константинополя турками у греков хранится предание, что царствующий град, подпавший власти агарян при басилевсе (императоре) Константине Х1, будет освобожден от агарянской власти василевсом Константином же, который станет двенадцатым на императорском престоле. [62]В результате расширения территории Греции за счёт европейских владений Турции после 1-й Балканской войны … Continue reading В 1912 году, во время балканской войны, греки со своими союзниками — сербами и болгарами — победоносно шли к Царьграду. Во главе греческой армии стоял наследник престола Элладского королевства Константин, [63]Константин 1 (1868-1923), из династии Глюксбургов, сын греческого короля Георга 1, командовал греческими войсками … Continue reading и недалек, уже казалось, тот день, когда он во главе своих победоносных войск войдет в Константинополь. Но он не был василевсом. Он был диадох — наследник, василевсом был его отец Георг. [64]Георг I (1845-1913), второй сын короля Дании Кристиана 1Х, в 1863 г. был избран на греческий престол и основал династию … Continue reading И вот, король Георг, неподалеку от королевской квартиры, которая с окружающим ее районом была под охраной греческих войск, был убит. Самый факт убийства был обнаружен не сразу, убийца же не был найден. Возможно, что убежденные сторонники приведенной выше легенды услужливо убрали с дороги короля Георга, очищая путь диадоху, будущему, по их мнению, Константину XII. Некоторые допускали, что все это не было неведомо последнему. Вот чем объяснялась и была вызвана реплика владыки.

К вечеру мы погрузились на пароход и отправились в наш дальнейший путь, последний этап нашего плавания. Владыка митрополит видимо волновался и не был спокоен. Ночь прошла благополучно. Мы все (не знаю, как митрополит) крепко спали. Рано утром, пяти часов утра, нас разбудили. Мы подходили к Дафни, пристани Св. Афонской горы. [65]На Афон митрополит Антоний и сопровождающие его лица приехали 18 апреля (1 мая) 1920 г. Встреча афонской … Continue reading Я вышел на палубу. Наш пароход стоял неподалеку от берега. Прямо перед нами подымалась лесистая гора (Афон лесистый), еще не освещенная солнцем, которое должно было подняться из-за нее. От берега, на котором виднелись какие-то строения — это и была Дафни арсана, корабельная пристань Свято-Афонской горы, — отчалила лодка. На ней виднелись фигуры монахов. Я спустился в каюту и сказал об этом митрополиту Антонию. «Ну, слава Богу, встречают. Федя, дай белый клобук и посох!» — Владыка опасался, что святогорцы могут не принять его. В белом клобуке с аметистовым на нем крестом, стоя с посохом в руках, с двумя панагиями (Киевский митрополит!) и докторским крестом на груди, владыка принял депутацию от Афонского кинота, своеобразного парламента Святой Горы. С большим уважением, творя земные метания, подходили святогорцы под благословение к нашему владыке. Старейший из делегации приветствовал владыку с прибытием, антипросоп Руссика, [66] Имеется в виду русский монастырь святого великомученика и целителя Пантелеимона на Афоне, или Руссика св. Пантелеимоновского монастыря, [67]Антипросопом Руссика, т. е. представителем монастыря при Священном Киноте — соборном органе управления … Continue reading переводил греческие слова приветствия на русский язык. Монахи простого чина вынесли уже наши вещи и погрузили в лодку. Мы простились с капитаном, прислугой и нашими спутниками по плаванию и стали сходить в стоящую возле нашего пароходика лодку. Морская гладь была совершенно спокойна. Солнечные лучи начинали появляться из-за горы. Было по-весеннему прохладно и совершенно тихо. Лодка наша отчалила от парохода и через несколько минут мы были уже на арсане. Здесь нас провели в небольшое здание, пригласили сесть и по восточному обычаю предложили угощение: варенье с водкой, коньяк и кофе. «Что, они думают, я с утра (было часов пять утра) начну наливаться коньяком? — Отец Григорий, Вы уж выпейте, чтобы их не обидеть, а я подожду кофе», — это владыка митрополит говорит мне, когда ему первому подносят поднос, уставленный рюмками. Исполнивши этот, здесь веками установленный, ритуал гостеприимства, мы отправились в дальнейший путь — в Карею, столицу Святой Афонской Горы. Были поданы животные, верховые мулы. Мы должны были взобраться на эти громадные мулинные седла, покойные, как самые удобные кресла, и отправиться «эпано», наверх в Карею. Митрополит Антоний долго и упорно отказывался от такого способа путешествия: «Я никогда верхом не ездил, лучше пойду пешком». Но когда ему сказали, что до Кареи два часа пути молодому пешеходу, привыкшему к горам, а ему, при его полноте, туда и никак не подняться, — он согласился воссесть на подведенного ему пышно убранного коврами и попонами мула. Кавас — проводник взял в руки его архиерейский посох (патерица, бастуни) и, ведя под уздцы мула, открыл шествие. Мы, также верхом на мулах, следовали за владыкой.

Стояло чудное весеннее утро. Было тепло, но жары не было. Деревья и трава были в цвету. «Иудины деревья», произрастающие на Афоне в большом количестве, были залиты лиловыми цветами, мерным уверенным шагом наши мулы подымались по узкой тропинке на верх горы. Часто эта тропинка проходила по узкому кряжу, и пропасти в несколько сот метров глубины зияли с обеих сторон. Я старался тогда не смотреть по сторонам.

Когда мы поднялись на гору и въехали в столицу Святой Горы, нас провели прямо к собору города Кареи. Митрополита встретил Священный Кинот в полном своем составе со своим протоэпистатом во главе, — и владыку «со славою» провели в собор прямо к архиерейскому месту и возвели на архиерейскую стасидию. Храм был полон благоухающих курений. Все лампады и светильники были возжены. «Хорос» (паникадило, представляющее собою крут, венец, составленный из отдельных звеньев) был приведен в движение и колыхался, производя впечатление, что это колыхание одновременно движется в две противоположные стороны. Торжественная встреча великого иерарха. Я скромно стал в стасидию на левом клиросе. Верхняя моя ряса распахнулась, и мой наперсный крест виден. Совершенно неожиданно для меня ко мне подбегает какой-то монах-грек (потом я узнал, что это был «типикарь» — уставщик собора), хватает одною рукой мой крест, пытаясь его сорвать с меня и жестикулируя отчаянно другою, в сильном возбуждении что-то говорит мне в резко повышенном тоне. Ничего не понимая и совершенно растерявшись — в храме с меня срывают крест, — я поскорее запахнул свою рясу, стараясь отодвинуться как можно дальше от возбужденного и разгневанного чем-то грека. Потом только я узнал, что «типикарь» (уставщик) своеобразно соблюдал устав соборного храма Святой Горы. В соборный карейский храм с крестом на груди входят одни только архиереи и протоэпистат священного кинота, хотя бы он, протоэпистат, и был простым монахом.

Началось молебное пение. После молебна многолетствование владыки митрополита и приветственные ему речи. Владыка ответил на все это блестящей воодушевленной речью, в которой выражал свою искреннюю радость по поводу осуществления его заветного желания — посетить Св. Гору Афонскую, «эту столицу благочестия». Владыка говорил по-русски, и его речь, слово за словом, переводил молодой монах Пантелеимоновского монастыря, посланный монастырем в Карею для обучения греческому языку. Слово «столица» он не мог перевести, и тогда владыка — через весь собор, я стоял на лево клиросе, — громко, во весь голос, обращается ко мне: «Отец Григорий, как «столица»?» — «И протевуса», — отвечаю я.

Окончился молебен, и мы проследовали в зал заседаний Священного Кинота Святой Горы. Святая Гора Афонская, земной удел Божией Матери, — это узкий и гористый остров, горный кряж разной высоты, заканчивающий круто обрывающейся в море Афонской горой, потухший вулкан, подымающийся над морем почти на два километра. Весь полуостров‚ длиною в 80–90 километров, шириною в среднем километров 20, покрыт густыми лесами — каштан, лавр, дуб, кипарисы. Выше —сосна и другие северные деревья. Никаких зверей на Афоне нет, только птицы неустанно воспевают хвалу Господу. Все это пространство покрыто монастырями, и кроме монастырей поселений на Афоне нет. Даже столица Афона «город» Карея — не что иное, как собрание маленьких скитов и монастырских подворий. В Карее есть и «магазины». Это небольшие лавочки, где можно купить все, потребное для монастырского обихода. В каждой лавочке имеется «параклис» (маленькая домовая церковь), и богослужения в них совершаются строго уставно, неотступно в указанные уставом часы и сроки. Вся территория Афонской горы разделяется на двадцать частей, на каждой из которых находится «монастырь» — в афонском понимании этого слова. По-афонски монастырь — это обитель, владеющая известной определенной частью общей афонской территории. На этой части может быть еще несколько монашеских обителей, носящих на Афоне наименования скит, келлия, калива. Афонские скиты — это большие, в нашем понимании, монастыри. В цветущие годы своего бытия Андреевский скит на Афоне насчитывал до 700 человек братии, а его соборный храм немногим уступал по своим размерам храму Христа Спасителя в Москве. В Ильинском скиту насчитывалось в былые годы до 300 человек братии. Были и другие скиты, меньшие по своему населению, но все-таки насчитывавшие много десятков братии. Келлия на Афоне — это тоже монастырь, в котором бывало братии от восьми человек до 120, как, например, в Свято-Николаевской келлии «Белозерки» отца Петра. Каливии — это совсем уже маленькие обители, обиталища для одного-двух иноков с главной обителью. Такая часть общей Афонской территории, со всеми на ней находящимися скитами, келлиями и каливами, на Афоне называется монастырем. Таких монастырей на Афоне насчитывается двадцать, из них 17 греческих, один русский (святого Пантелеимона)‚ один сербский (Хиландар) и один болгарский (Зограф). Их представители — антипросопы — составляют Кинот, своеобразный парламент, ведающий всеми делами Св. Горы. Наблюдение за исполнением всех канонизмов — постановление кинота принадлежит эпистасии, состоящей из четырех человек. Это исполнительный орган кинота, обладающий административными правами приказывать и запрещать. В состав эпистасии входят антипросопы только четырех монастырей: Лавры, Ватопеда, Симонопетра и Хиландаря. Остальные 16 монастырей не имеют этого права. Председатель эпистасии именуется протоэпистат, и он один на Св. Горе имеет право возлагать на себя в официальных случаях крест (золотой, на голубой ленте), и хотя бы и не имел священного сана, этим и объясняется попытка типикаря — уставщика Карейского собора снять с меня мой наперсный крест: я нарушил канонизм Св. Горы, а он, типикарь, блюл об его исполнении. Все официальные акты, исходящие от кинота, обыкновенно не имеют подписей, но непременно имеют печати кинота. Печати эти состоят из 20-ти частей, и каждая из этих частей находится у антипросопа одного из 20 монастырей Афона. Когда кинот приходит к единодушному решению, антипросопы вручают свою часть печати протоэпистату, который скрепляет все части, имеющиеся у него, стержнем, и печать прикладывается к постановлению кинота. Наличие печати свидетельствует о единодушном решении, и подписей поэтому не требуется.

В зале заседаний кинота владыку митрополита усадили на почетное место, уготованное для подобных случаев. Протоэпистат (простой монах монастыря Симонопетра) с золотым крестом на голубой ленте на груди занимал свое место в черном, с тремя ступеньками и высокой спинкой, кресле. Антипросопы по рангу своих монастырей сидели по правую и левую от него стороны. Владыка митрополит — против него. Говорились приветствия и благопожелания, подносились неизбежные «глико ке неро, коньяки, кафе», сладости и холодная вода, ликеры и — в заключение — черный кофе. Обычный ритуал восточного угощения. Через некоторое, очень непродолжительное время заседание кинота закрылось, и нас отвели для отдыха в уготованные для нас келии. Монахи, сопровождавшие меня, вопрошали меня испытующе: «А деспотис мясо вкушает?» Я сказал им: «Нет, никогда». — «Что же мы будем делать? Рыбы у нас нет». На это я им ничего не мог сказать.

С удовольствием я лег в кровать и сейчас же уснул. Проснулись мы в этот день рано — в 4 часа утра. Не знаю, через сколько времени нас разбудили, и мы отправились в столовую. Сокрушения моих провожатых, что они не знают, что делать с угощением владыки митрополита‚ так как у них нет рыбы, оказались совершенно напрасными. Нам подали разные рыбные закуски, рыбную похлебку и великолепную разварную рыбу из вод Архипелага. Были фрукты и местное вино и, конечно, ароматный душистый кофе. После трапезы мы отправились на подворье Пантелеимоновского монастыря, антипросоп которого — высокий, представительный монах, в миру межевой инженер, — предупредил митрополита, что вскоре чины кинота приедут сюда, их нужно будет принять и предложить им это обычное для Востока угощение: сладости с водкой, спиртные напитки — на большом подносе уже поставлены налитые небольшие рюмочки — и кофе. Митрополиту все эти церемонии были очень не по душе, но ритуал местных требований взаимной вежливости нужно было исполнить. Наконец, закончились все приемы и посещения, были поданы «зоа» — мулы, уже от Пантелеимоновского монастыря, и мы, взобравшись на этих терпеливых «мулашек», как их нежно-ласкательно называют русские монахи на Афоне, в пору уже вечернюю отправились лесистой тропинкой в обитель святого великомученика Пантелеимона.

К воротам монастыря, к «порте», мы подъехали уже в сумерки. Обитель ждала прибытия митрополита, этого верного друга монахов и покровителя монашества, великого святителя Божия, митрополита Киевского. Вся братия во главе с игуменом [68]На Афоне я опытно узнал всю неправильность русских наименований монашеских чинов и степеней. Игумен — это … Continue reading архимандритом Мисаилом [69]Мисаил (Сапегин) (1852, Тамбовск. губ. — 1940, Афон), поступил в Св.-Пантелеимонов монастырь в 1874 г., пострижен в … Continue reading и наместником иеромонахом Иакинфом [70]Иакинф (Кузнецов) (1862, СПб-ск. губ. — 1927, Афон), прибыл на Афон в 1888 г., пострижен в монахи с наречением имени … Continue reading ожидали владыку перед входом в нижний соборный храм обители, где и почивает честная глава великомученика. Владыка благословил игумена и наместника, и мы все вошли в храм, петь молебен Великомученику. Помню, как нежно-сладостно и умилительно звучал тенор, когда пели кондак Страстотерпцу и Целителю: «Подражатель сый Милостивого и благодать исцелений от Него прием…»

(Продолжение следует)